Северную столицу накрывал плотный туман. Он был настолько густой, что казалось, словно парное молоко расползлось по всему городу. Прохожие не видели верхушки домов, и казалось, что готические крыши уползают далеко за пределы серых облаков.
Кто-то говорил, что на сей раз туман столь сильный из-за циклона, что пришёл с моря. Другие пеняли на дымоходы и фабричные трубы, которые дымили десятилетиями. Уже потом этот туман 1956 года назовут «Великим смогом», который останется в памяти горожан надолго…
…Из-за этого на улицах было непривычно безлюдно. Прохожие внезапно возникали и тут же пропадали в тумане. Машины и автобусы ездили очень медленно и с включенными фарами, даже днём. Звуки и голоса непривычно расходились большим эхом по брусчатке.
«Да ты не понимаешь, нужно строить композицию по центру, нужно центрировать изображение, тогда и будет глубина и все остальное!»
«Но не обязательно прям так и по центру, можно использовать правый верхний угол, и тогда композиция будет интересной. Тогда детали картины не сразу бросаются во взгляд и их интересно подмечать потом. А при центровке ты только создаёшь банальную периферию и всё…»
В тумане шли два художника: иконописец и иллюстратор. Они, огибая редких прохожих, шли и спорили друг с другом.
«Ой, всё, иди в баню, центр всегда был центром. Вот ты бы где хотел жить в городе: в центре или в правом верхнем углу на карте? Хех…», — отмахивался иконописец.
«Да при чём тут город. Выбор место жилья гораздо сложнее, чем выбор композиции. В центре есть как хорошие, так и плохие места — отвечал иллюстратор: и ведь многие хотели бы жить в центре, что делает его не слишком привлекательным из-за повышенных цен и тесноты, так ведь?»
«Ну ты чудак чудаком, люди же не зря тянутся к лучшему, большинство именно поэтому и хочет жить в центре, потому что там лучше всего», — реагировал иконописец.
«Ну не сказал бы…»
Тут иконописец споткнулся о сидящего попрошайку и чуть было не упал лицом на дорогу.
«Смотреть надо, где сидишь, упырь!», — рявкнул иконописец оборачиваясь на сидящего.
«Прошу прощения, милейший, но я, к сожалению, не вижу. Я — слепой…», — раздался спокойный ответ из под серой кепи.
Сидящий поднял голову — перед ним стояли два художника. На нём были тёмно-зелёные очки, по форме напоминающие старый велосипед. Одет он был в тёмный пиджак с полосками, синие штаны и потертые ботинки. На лице у него была недельная щетина. Вероятно слепой хотел обратиться к одному из художников, но не видел, где именно он стоит и адресовал свои слова в туманную пустоту:
«Прошу у вас прощения, милейший. Но не могли бы вы подать на кусок хлеба, пару копеек?», — прохрипел тот и протянул сухой и длинной рукой жестяную кружку.
«Подлец! Ты ещё и деньги у меня клянчишь?! Я чуть лицо себе не разбил, из-за тебя, а ты на жалость давишь… Расстреливать таких надо, тунеядец! Устройся на завод для незрячих и будет тебе кров с едой…», — прокричал иконописец на всю улицу.
«Чего ты к нему привязался? Вся улица залита туманом, а ты даже и под ноги не смотришь! Отстань от несчастного…», — стал защищать слепого иллюстратор.
«Да он просто не видит своих перспектив…», — злостно отшутился иконописец.
«Извините нас, ради бога. Не воспринимайте его слова близко к сердцу», — положа руку на грудь сказал иллюстратор слепому.
«Ничего страшного… Я привык», — вздохнув, ответил слепой.
Оба художника двинулись дальше на расстоянии, но так чтобы не потерять друг друга в тумане.
«Вот зачем ты накричал на слепого? Ты же сам об него споткнулся!», — винил иллюстратор.
«Слушай, не приставай — а! Сойдёмся на том, что у нас разные взгляды на перспективу, как в картинах, так и на того попрошайку», — отмахивался иконописец.
Так, ведя туманный спор, они зашли в узкий проулок. И, выйдя на другой улице, ноги сами привели их в бар. Войдя в красную дверь художники подметили, что туман не вползает внутрь, рассеиваясь, как только он переползал линию порога. Они прошли вглубь и сели за барную стойку в левом углу. Заказав по кружке пива, они оказались в пружинистой тишине. Любое слово могло заставить их подскочить на круглом стуле, и оба оттягивали этот момент.
Дверь то и дело открывалась и закрывалась входящими и выходящими людьми, но туман так и оставался у самого порога бара, словно неприглашенный гость.
Когда им подали пиво, они оба отхлебнули пару глотков и расслабились. Атмосфера сгладилась, и слова сами упали с их уст:
«Всё таки ты неправильно поступил, обругав того бедолагу…», — пиво-лениво сказал иллюстратор.
«А как я должен был поступить? Я пишу, ты пишешь — мы работаем в мастерской. Мы получаем жалование и обеспечиваем себя своим ремеслом. А он что? Икк, он должен тоже че-то делать…», — ответил иконописец.
«Ну надо же быть снисходительнее к людям, которых природа обделила… Он ведь и понятие не имеет сколько красоты он не видит в мире, в живописи», — отвечал иллюстратор.
«Ты думаешь он взаправду слепой? Наверняка притворяется… Да и потом… Если и правда слепой — нельзя ему доверять. Помнишь картину Брейгеля-старшего? Слепой ведёт слепого и слепым помыкает, а потом все падают в яму — он отпил пару глотков пива и на губах осталась белая пенка: наивно доверишься очкастому с палочкой, а он у тебя портсигар с деньгами вытащит. Как этот самый… как его, чёрта?.. Паниковский! Во… Тоже мне великий слепой нашёлся… Нельзя им доверять!»
«Ну тут с классикой, конеш-шно, не поспоришь… — компромиссно выдохнул иллюстратор и устало цокнул: не поспоришь…»
Оба художника изрядно напились. Четыре кружки пиво сперва слегка надули их, а потом смягчили. Дело уже близилось к полуночи.
«Пора бы… Икк, и честь знать…», — выдохнул иконописец сползая со стула.
«Верно, на сегодня достаточно…», — согласился иллюстратор, расплачиваясь за двоих и оставляя бармену чаевые.
Перешагнув порог красной двери, художники очутились в ещё более плотном тумане. Они с трудом могли видеть очертания тротуара у себя под ногами. Спьяну им сперва показалось это забавным.
Иконописец, шатаясь, вытянул руку вперёд, и та ускользнула в туман до локтя.
«И даже ла-пы не вид-нааа…», — прошептал он, и оба художника приятно рассмеялись с уместности этой фразы.
«Ах-хах-ха, эээээ, надо как-то домой добираться…», — заметил иллюстратор, закончив смеяться.
«Домо-ооой! Это сюда налево, а не это право, за мной!», — ринувшись вдоль тротуара, заявил иконописец.
«Стой ты, погоди… Надо аккуратно, вдоль стенок, а не то и на дорогу выйти можно!», — предупреждал его иллюстратор.
«Вперёд и с песней! Ноги сами помнят куда идти… Догоняй!», — не останавливаясь кричал иконописец.
«Да стой ты, блин! В другой стороне же ведь живёшь…», — пытался докричаться иллюстратор. Но его друг уже безуспешно скрылся в тумане.
Было совершенно непонятно куда идти. Не было видно ни конца улиц, ни табличек с направлениями, ни хоть каких-то ориентиров для пешеходов.
Иллюстратор метался в плотном тумане, пока не набрёл на фонарный столб. Куда я вышел? Это улица после бара или всё та же? Брусчатка везде одинаковая, фонари тоже одинаковые, словно все сделано по шаблону…
Дабы не впадать в отчаяние, усталый иллюстратор облокотился на фонарь и, достав алюминиевый портсигар, закурил толстую фабричную папиросу.
«Вот я покурю… а потом надо куда-то идти… как-то свою улицу найти… хотя учитывая что я только закурил — по закону подлости сейчас придёт автобус… но я ведь не на остановке… а где тогда остановка?..»
Тут из плотного тумана стали доноситься отдалённые постукивания о тротуар. Словно старый джентльмен отбивал ритм носиком зонта у своих ног. Звуки стука потихоньку приближались к иллюстратору. Тот стоял в неловком ожидании. Было заметно, как его рука с папиросой слегка задрожала. Вместе со стуком стали слышны легкие, но уверенные шаги. Из тумана на иллюстратора вышла тонкая фигура с деревянной палочкой.
«Добрый вечер», — прохрипел знакомый голос.
«Добрый…», — недоверчиво ответил иллюстратор и затянулся папиросой. Табачный огонек слегка отразился в тёмно-зелёных очках фигуры. Иллюстратор облегченно признал слепого.
«А это вы… Мой друг сегодня на вас накричал… Простите его ещё раз, ради бога», — спокойно заговорил иллюстратор.
«Это все пустяки. Сейчас все не в своей тарелке из-за этого тумана», — хрипло ответил слепой.
«Да-да, туман… в ночи так вовсе непонятно куда идти… Вы случайно не знаете на какой улице мы стоим?», — спросил иллюстратор.
«Мы стоит на Стеклянном переулке. Пойдём прямо — выйдем на проспект Муркина. Если позволите, я проведу вас куда нужно», — ответил слепой.
«Как же… Вы ведь… не видите…», — неловко подметил иллюстратор.
Слепой лишь буднично ухмыльнулся: «С тех пор как я ослеп, моя палочка стала моими глазами. Поверьте мне, каждая улица имеет свои уникальные ухабы, свои звуки и запахи. Нет ни одного дома с одинаково ровной кладкой кирпича или лепнины. Я ощущаю этот город насквозь».
«Поразительно… Никогда бы не подумал, что слепой понимает лучше зрячего, где он стоит…», — ответил иллюстратор.
«Берите меня под руку. Я буду вашими глазами на сегодняшний вечер. Сейчас участились грабежи в тумане, вдвоём дойти до дома у нас шансов больше», — сказал слепой и протянул руку иллюстратору. Тот взял его как отца-старика под руку, и они пошли вперёд по улице…
…В это же самое время, в тёмных подворотнях, плутал потерянный иконописец. Он метался из стороны в сторону, пытаясь выхватить в тумане знакомые ориентиры. Но туманный океан плотно заливал все закоулки улиц. Зайдя в какую-то кирпичную арку, иконописец решил перевести дух. Присев между ящиками, он начал потихоньку дремать и постепенно заснул пьяным сном.
Внезапно его выдернули из сна какие-то голоса.
«Да он бухой в хламину. Шманай его — и дёру», — послышалось вдруг.
Иконописец рьяно замахал руками: «Эй! ээээ, я тут вообще-то потерялся… Куда идти, чтобы домой прийти?..»
«Ха-ха, ты ж уже пришел. Ну как, что у тебя тут есть?», — услышал иконописец и почувствовал холодное лезвие у горла. Это слегка его отрезвило и одновременно парализовало.
Обшарив иконописца, неизвестные вытащили у него карманные часы, пару карандашей, кольцо и свёрток купюр.
«Живи, святоша», — бросили они напоследок и убрали нож с горла. Какое-то мгновение иконописец ещё пребывал в оцепенении, но затем словно очнулся и ринулся за грабителями.
«Стойте! Верните мои деньги!», — завопил он, выбегая из подворотни на залитую туманом улицу. Фигуры неизвестных разбегались кто-куда. Иконописец уже выбежал на середину улицы, как вдруг туман разрезали два луча света.
Иконописец попытался прикрыть лицо рукой от слепящего света и сразу же ощутил удар о радиатор автобуса. Нападавшие, не оборачиваясь, скрылись в тумане.
Огромный автобус остановился, ухнул мотором и передние двери раскрылись. Из них вышел ошарашенный водитель с фонарём. Осмотрев нос он увидел, что радиатор помят и на нём видна кровь. Пройдя чуть дальше, к середине автобуса, он направил фонарь под кузов.
Там лежал искореженный человек с разбитым лицом.
«Да твою ж!.. Ещё один, целый автобус в тумане не заметил!», — недовольно заявил водитель и пошёл выпускать пассажиров…
…«Как-то мы с вам поразительно быстро дошли…», — заметил иллюстратор подходя вместе со слепым к своему дому.
«Может быть, вы зайдете ко мне на чай? Жена, думаю, будет не против», — спросил он.
«Ох, нет, не стоит. Я пойду дальше своей дорогой», — ответил слепой.
«Тогда до свидания и спасибо вам!», — сказал иллюстратор и отпустил руку слепого. В этот момент тот слегка наклонился как бы говоря «пожалуйста», но вдруг с него упали очки.
Иллюстратор почему-то чётко увидел в тумане, несмотря на слабый свет от фонарей, огромные белые глазами слепого. В них словно отражался весь городской туман такой плотности, что не было видно его зрачков. Словно их и не было никогда… Жуткая картина.
«Подайте мои очки, пожалуйста…», — без обычного хрипения сказал слепой. Его голос прозвучал словно из чугунной трубы.
Иллюстратор сделал над собой усилие после парализующе-леденящего голоса слепого и подал его очки. Тот, аккуратно, двумя костлявыми руками надел их обратно.
«Благодарю. До свидания…», — привычно прохрипел слепой и, постукивая палочкой о край бордюра, ушел в туман.
Иллюстратор всё также стоял в оцепенении, смотрел туда, где скрылся его попутчик и пытался понять: кем или чем был тот слепой?..
Автор: Николай Солтан
The EHU Times 
Оставьте комментарий