The EHU Times

Об истории, современности и перспективах департамента «Медиа и коммуникация», о ЕГУ и своем участии в этом проекте рассказывает Альмира Усманова, директор департамента «Медиа и коммуникация»,  руководитель Лаборатории визуальных и культурных исследований, сотрудник Центра гендерных исследований. Автор более чем 100 публикаций на русском, английском, немецком, итальянском, французском, белорусском, польском и литовском языках.

 — Вы пришли в ЕГУ как доцент кафедры философии и культурологи, но сейчас, насколько я знаю, больше занимаетесь практическими проблемами департамента «Медиа и коммуникация». Что изменилось? Это ваше решение, захотелось практики или просто производственная необходимость?

— Все было не совсем так. Разумеется, с 1992 года я знала про существование ЕГУ. Но я пришла в ЕГУ тогда (в 1997 году), когда создавался Центр гендерных исследований и Елена Гапова, которая основала Центр, пригласила меня сотрудничать с ней. А когда я пришла, оказалось, что есть большая потребность в людях, которые могли бы читать какие-то новаторские курсы на разных факультетах университета. И первое место, где я начала преподавать, вообще-то был факультет искусств. А поскольку мне всегда была интересна искусствоведческая тематика, для меня было вполне естественно начать работать именно там.

Теперь по поводу моей «измены» философии. Я думаю, что каждый философ однажды начинает искать для себя собственный эмпирический объект и выстраивать собственную стратегию по осмыслению социальной реальности. И для меня такого рода выход к реальности происходил параллельно в 2 областях. С одной стороны, это гендерные исследования, с другой — исследования визуальной культуры. Речь, пожалуй, должна идти не то что бы об отказе от философии, а скорее о попытке совместить философскую точку зрения с другими знаниями и собственным позиционированием на поле истории, социологии, феминизма, визуальных исследований. На сегодняшний день, я могу сказать, что никоим образом не изменяла философии. Другое дело, что философия, оставаясь ядром моей идентичности и основанием всей мыслительной работы, теперь «уживается» в моих текстах и в преподавании с другими дисциплинарными подходами. Однако моей империей являются не просто тексты.

 «… журналистике нельзя учить людей 17-летнего возраста — не стоит обрекать их на пожизненный дилетантизм»

— Как за минувшие годы изменился департамент «Медиа и коммуникация»?  И что еще, на ваш взгляд, должно измениться, чтобы достигнуть поставленных целей?

— Мне кажется, что наши студенты не совсем понимают, каким образом в ЕГУ мог появиться департамент медиа, почему он появился и что это значит для университета на сегодняшний день. Концептуально та модель департамента, которая у нас сегодня есть, выстраивалась очень много лет. И это такая невидимая история, с которой наши студенты не соприкасались.

Как все это начиналась? В прежнем («беларуском») ЕГУ департамента медиа не было (программа по дизайну была, но она развивалась при факультете искусств — и тоже значительно отличалась от того, что мы имеем сегодня).

Начиналось все с того, что в 1998-99 годах мы с Андреем Горных инициировали изучение визуальной культуры в университете — в рамках исследовательских семинаров, учебных курсов, различных других проектов. Мы хотели показать, каким образом тема визуальной культуры, тема визуального образа, с одной стороны, всегда присутствовала в философских исканиях. А с другой стороны, было очень важно понять: той визуальной культуры, которая связана с классическим представлением об искусстве как о сфере эстетического и возвышенного, больше нет. Визуальная культура включает в себя телевидение, рекламу, исследование городского пространства, граффити — все, что угодно! И вот это разнообразие, которое мы прочувствовали, когда начали заниматься тематикой визуальных исследований, оно, в общем, показало: с одной стороны, есть очень интересные теоретические интуиции, которые накапливались в социологии, философии, антропологии на протяжении многих десятилетий (или даже веков). А с другой стороны, вот эти все интуиции и концептуальный аппарат оказываются особенно востребованными именно в этой культурной ситуации, когда мы переживаем «визуальный» поворот уже не только как эпистемологический поворот, но как поворот интеллектуальный, технологический, антропологический.

И если говорить о специализации по журналистике, то стоит сказать, что у нас никогда не было ни желания, ни амбиций конкурировать с другими университетскими программами по журналистике (например, подобными той, что существует в БГУ). У меня всегда было стойкое ощущение, что журналистике нельзя учить людей 17-летнего возраста — не стоит обрекать их на пожизненный дилетантизм. Это первое.

Во-вторых, мне казалось, что социальная реальность (в том числе и ситуация на рынке труда) сегодня настолько иная, что журналистика в ней как отдельная профессия — анахронизм.

Но так вышло, что, когда в 2004 году университет закрыли, а в 2005 мы стали восстанавливать его здесь, у нас уже была идея создать программу по медиа. И журналистике в ней, конечно же, должно было найтись место (например,  мне всегда было интересно — что будет, когда политические и экономические условия в Беларуси изменятся — кто будут те люди, которые будут работать с общественным мнением, информировать людей, осуществлять медиацию между властью и людьми…)

Другой вопрос, что не сразу сложилось понимание того, как именно должны выстраиваться специализации. Но, скажем, в течение весны и лета 2005 года, когда стали появляться какие-то люди и идеи, мы решили, что будем создавать программу «Медиа и коммуникация», такое название  соответствовало и перечню направлений в литовском классификаторе. Но мы изначально делали ее своей, отличной от других и ориентированной в большей степени на французские, немецкие и британские программы, чем на постсоветские…

Иначе говоря, у нас изначально было желание иного: сделать журналистику и медиа образование отличными от белорусских или российских аналогов и создать программу по изучению современной культуры (как культуры визуальной par excellence), которая не будет иметь ничего общего с постсоветской культурологией или же историей искусства. И, таким образом, появилась наша программа по медиа и коммуникации.

Первые несколько лет мы были факультетом социальных наук, потому что тогда была структура факультетов. Мы прошли период экспериментов с 2005 года по 2011 год и накопили опыт, сохранив при этом все то лучшее, что у нас есть, включая программу «Медиа и коммуникация», которая, я думаю, честно говоря, удалась. Но при этом мы стараемся развиваться и дальше.

«Я думаю, что вы, несомненно, «есть», но Вы также и «кажетесь»

— Студенты при поступлении «выбирают» себе будущую профессию. Как Вы считаете, соответствуют ли их знания и навыки при выпуске тому, что они выбрали? Можем ли мы утверждать, что проблема «быть или казаться» решена? Что, например, выпускники  департамента «Медиа и коммуникация» — это готовые журналисты, специалисты в области медиапланирования и PR, аналитики кино и- теле критики и т.д? А выпускники департамента «Политология и европейские исследования» — это политические консультанты, политические аналитики, специалисты в сфере PR?

 — Я думаю, что вы, несомненно, «есть», но Вы также и «кажетесь». Любой человек, который  только окончил университет, первые несколько лет ощущает себя лиминальным субъектом: ему еще предстоит кем-то стать, но на это должны уйти годы. Пройдет много лет, прежде чем появится  жизненный и профессиональный опыт, прежде чем человек сможет адаптироваться к экономической ситуации, понять, чего он сам хочет… Разобраться, что делать с образованием, которое было получено…

Так вот, наша задача в условиях очень динамично меняющегося рынка труда и очень высокой степени социальной мобильности дать людям возможность понять, чем может быть та или иная профессия? Медиапланирование — что это? Пиар — что это? Что я буду делать, если я начну специализироваться в этой области?

Также надо иметь в виду, что дальше есть магистратура. На уровне бакалавриата мы ставим задачу — дать человеку возможность сориентироваться, чтобы он просто понял: влечет его к журналистике как особому типу интеллектуальной и профессиональной деятельности или нет? Или же он хотел бы заниматься медиаменеджментом или продюсированием, или вообще уйти в сферу кинопроизводства. Разумеется, в рамках бакалаврских учебных курсов времени недостаточно, чтобы стать специалистом, но мы такую задачу и не ставим.  Наша задача — это приобретение общего гуманитарного каркаса, привычки учиться и более или менее ясного представления о мире медиапрофессий и возможностях самореализации, которые эта сфера может предоставить.

— А как Вы думаете, выпускники ЕГУ, это в первую очередь теоретики или все же практики? Интеллектуальная элита или креативные практикующие специалисты? И есть ли в ЕГУ единое мнение по этой проблеме?

— Я бы хотела начать с того, что поддерживаю мнение многих моих коллег, которые считают: нет ничего более практичного, чем теория. И способность человека видеть отношения между причиной и следствием, умение логически мыслить и выстраивать аналитические схемы — это то, что оказывается наиболее востребовано в любой работе. В этом смысле, я надеюсь, наши выпускники, в любом случае, конкурентоспособны. Надеюсь так же, что они приобретают навык убеждающей речи (возможность аргументированно отстаивать свою позицию, слышать другого и  быть «в теме»). Все эти навыки изначально оказываются очень важными для нахождения первого места работы.

Теперь что касается соотношения теории и практики… Соотношение теории и практики варьируется от департамента к департаменту и очень тесно связано со спецификой изучаемой дисциплины. Мы, может быть, являемся чуть ли не единственным департаментом университета, где от начала до конца выстроена система «запараллеливания» теории и практики. И мое субъективное мнение таково: сейчас мы пришли к оптимальному соотношению теории и практики, хотя еще года три назад у нас доминировала теория. Но тогда не было ни условий, ни соответствующего опыта для того, чтобы давать студентом больше возможностей практического освоения профессии. Сейчас все иначе.

«ЕГУ должен быть университетом имен…»

— Во время одного из круглых столов Вы сказали, что «ЕГУ должен быть университетом имен – людей с высокой научной или творческой репутацией». Является ли таким ЕГУ сегодня?

— Да, это было сказано где-то года 3 или 4 назад. Я и сейчас придерживаюсь такой же точки зрения, потому что во всех тех научных школах или институциях, на которые хотелось бы ориентироваться, начиная от New School for Social Research в Нью-Йорке и переходя к European University Institute во Флоренции, каждый работающий там преподаватель имеет имя в научном мире. Мы пытаемся сделать максимум для того, чтобы наши студенты понимали: они имеют дело не с анонимным и случайным  преподавательским составом, а с людьми, у которых есть профессиональная или научная репутация. И мне кажется, что это очень значимо для такого специфического и уникального проекта, каковым является ЕГУ. Иначе сам процесс обучения  может не сложиться так, как, я надеюсь, он складывается у нас в университете.

Другое дело, что, в принципе, статус белорусских исследователей на международном академическом рынке труда очень не высок (и тому есть множество причин). И нам есть к чему стремиться.

— Многие студенты 4 курсов волнуются о своем будущем. А расскажите, кем лично Вы видите студентов департамента медиа и коммуникации после выпуска? Какие возможности открываются перед ними и открываются ли они вообще по окончанию университета?

— Вообще, было бы хорошо побеседовать с нашими выпускниками, потому что я могу видеть это только со своей позиции — позиции человека, преподающего в университете и участвующего в создании новаторских учебных программ, вполне отвечающих, как я надеюсь, вызовам времени. Я, честно говоря, думаю, что они выходят с очень хорошими исходными данными. И стартовые условия у них гораздо более выгодные, чем у любого выпускника беларуского гуманитарного вуза. С одной стороны, у каждого есть совершенно необходимый лингвострановедческий запас, и для этого не нужно заканчивать Иняз. С другой стороны, есть понимание  профессиональной и исследовательской конъюнктуры, локальной и глобальной, в плане того, как организован рынок труда в медиа сфере. Это значит, что они могут найти себе место в Беларуси, независимо от того, признает белорусское государство наш диплом или не признает (известно, что для многих белорусских работодателей это вообще не имеет значения).  А с другой стороны, наши выпускники благодаря трансграничному существованию и полученным в университете знаниям так же могут сделать выбор в пользу дальнейшего обучения на Западе. Я думаю, в этом смысле перед нашими выпускниками открываются очень хорошие возможности.

Другое дело, что, как мне кажется (я могу здесь ошибаться, но у меня такое впечатление), лишь процентов 10 наших студентов действительно понимают, что университет может им дать в плане разнообразных образовательных возможностей. Мне кажется, нашим студентам стоило бы просто оглядеться и переосмыслить свою способность взять от университета все то, что они на самом деле могут взять. Тогда и результат будет еще более впечатляющим и радостным.

— Среди всех курсов, что Вы преподаете, у Вас, наверное, есть самый любимый? Какой? И почему?

 — Здесь несколько моментов стоило бы отметить. Во-первых, в идеале я думаю, что каждому из нас, тех, кто занимается интеллектуальной деятельностью, хотелось бы каждый год читать новый курс, который бы соответствовал тому, о чем ты в данный момент думаешь. Но, конечно же, бюрократическая организация университетской жизни, связанная с регистрацией программ, в которых содержание курсов или набор дисциплин не должен меняться годами, нас очень сильно ограничивает. Поэтому получается, что в основном все те перемены, которые связаны с нашими исследовательскими интересами, осуществляются в рамках уже существующей констелляции курсов. Есть такие курсы, например как «Анализ фильма» или «Семиотика», которые я читаю очень давно, и начинала читать их даже не в ЕГУ. В принципе, я люблю все курсы, которые читаю, хотя каждый раз настроение или аффективная составляющая преподавания того или иного курса зависит от группы. Многое зависит от интерсубъективного опыта совместных обсуждений в классе — и далеко не каждый год и не с каждой группой это удается в равной степени хорошо.

В рамках обновленных учебных планов бакалаврского и магистерского уровня, которые, я надеюсь, вступят в силу уже с нового учебного года, я буду читать целый ряд новых курсов, которые органически встраиваются в мои нынешние исследовательские интересы. Например, это курс по «Визуальной социологии» или же курс про науку и технологии в «обществе знания».  А вообще, давно хотелось бы сделать полноценный курс, посвященный исследованию советской культуры…

«Для меня ЕГУ — это «Дом Бытия»

— Вы с ЕГУ вместе уже давно. Скажите, ЕГУ – это для Вас что? Ваш дом? Место вашей работы? Представляете ли Вы свою жизнь без ЕГУ?

— Для меня ЕГУ — это «Дом Бытия». Я в ЕГУ не с момента его основания, но всё-таки уже достаточно давно ( с 1997 года) и пережила вместе с университетом много очень разных ситуаций.  Например, этот «Дом» в 2004-2005 году буквально приходилось создавать с нуля, на руинах предыдущего. И поэтому относиться к университету так, как обычный наемный работник относится к институции, в которой на данный момент работает, я, конечно, не могу.

И, кроме того, надо иметь в виду, например, что те программы и все те возможности, которые предоставляет наш департамент — от содержательного наполнения или концептуального дизайна магистратур и бакалавриата и заканчивая медиахабом — это все результат, в том числе, и моих личных усилий на протяжении многих лет. Поэтому для меня ситуация отчуждения от институции, как это в принципе происходит с большинством наемных работников во всем мире, была бы очень трагичной. Я не хотела бы, чтобы такой момент наступил, поэтому мне кажется очень важным, что не только я, но и многие мои коллеги ощущают, что это почти как семья, в которой люди связаны общими ценностями, повседневными отношениями и ритуалами. Для меня ЕГУ останется домом до тех пор, пока человеческие отношения здесь будут превалировать над бюрократическими регламентациями. Я думаю, что подобное отношение к университету может быть, конечно же, только у людей, которые помнят, как этот университет начинался или как он воссоздавался. Но я понимаю, что всё это сотрется из памяти или перестанет быть значимым для последующих поколений преподавателей и студентов, — особенно лет через 200 или 300, если наш университет доживет до этого времени.

— Чем бы еще Вы могли заниматься, кроме преподавания?

— Я думала об этом много раз (и не только в том переломном году, когда ЕГУ уже или еще не существовал). Как мне кажется, можно лишить любого из нас возможности преподавать в аудитории, можно лишить должности или зарплаты, но запретить думать и исследовать невозможно: книги можно писать и «в стол», было бы желание и понимание того, зачем это нужно и почему иначе нельзя. Но, говоря боле конкретно, я думаю, что я вполне могла бы заниматься, например, кураторской деятельностью или filmmaking. То есть я могла бы представить свою жизнь как жизнь человека, связанного с производством кино или реализацией арт-проектов.

«… Я знаю, что я ничего не знаю»

— ЕГУ в этом году 20 лет. Чего пожелаете университету и студентам?

— Пожелаю!

Себе и коллегам:  быть в состоянии завершить начатые книги и в принципе быть в настроении  и состоянии делать то, что должно, испытывая при этом чувство удовлетворения, а еще лучше счастья.

Студентам:  Не питать ложных иллюзий насчет своей готовности к взрослой жизни и определенности жизненного пути, заданного полученным образованием. И в целом, по завершении университета лучше руководствоваться правилом Сократа: «Я знаю, что я ничего не знаю». Но также я желаю нашим студентам обретения гармонии в ситуации осознания, что все еще впереди и нужно быть готовым к любым поворотам судьбы.

Дарья Горбатова